Общество
Возвращение блудной дочери: Алька Фёдора Абрамова стала городской писательницей, но от себя всё равно не убежала

Возвращение блудной дочери: Алька Фёдора Абрамова стала городской писательницей, но от себя всё равно не убежала

27.11.2019 17:37Мария АТРОЩЕНКО
Молодой режиссёр Филипп Шкаев решил постановку повести «Алька» как презентацию книги Алевтины Амосовой «Как вывести из девушки деревню».

Сын Яны Пановой и Евгения Шкаева, внук худрука Молодёжного театра Виктора Панова, изначально решил ставить повесть Фёдора Абрамова «Алька», образующую дилогию с «Пелагеей», во внетеатральном пространстве. Но и чистой воды site-specific на каком-нибудь заброшенном заводе делать не хотел: легко, мол, ставить там, где пространство на режиссёра играет, а вы поставьте в таком, нейтральном, окружении!

Для того, чтобы перевести на язык театра текст знакового для Севера писателя о молодой Алевтине Амосовой, сбежавшей из деревни и вернувшейся туда после смерти матери Пелагеи, Филипп Шкаев придумал ход. Он допустил, что Алька, душа которой затерялась между городом и деревней, стала писательницей, и страдания её вылились в книгу. И приехала она из города нести свет просвещения дикой провинции.

Добролюбовка идеально вписалась в замысел молодого режиссёра. Розовый баннер с названием книги, стол с микрофоном, рядом — аккуратная стопка свежих экземпляров… Где, как не в библиотеке могла пройти встреча с писательницей и презентация книги?

Да и в перформансе Анастасии Хуртай — в кокошнике и с «матрёшечным» гримом на лице, в толстовке, на каблуках и с надувным беременным животом, — которая с терпением стоика, пусть и несколько неуклюже волокла тяжёлый стол из кабинета начальницы, совершая при этом кучу лишних движений, наверное, многие библиотекари (и вообще бюджетники) узнали себя. А в сцене, когда стол встал поперёк двери, узнавалась вся современная Россия.

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Вот кого в библиотеке обычно не встретишь, так это травестийного персонажа на каблуках (Александр Берестень) и неподвижных фигур в бабушкиных платках — то ли пугал, то ли мумий. Сначала они кажутся лишь мрачной шуткой режиссёра, воплощением какой-то мёртвой традиции. Но потом одна из «бабусь» едва-едва пошевеливается, кажется, начинает дышать, и оторвать от них взгляд становится всё сложнее. «Они шевелятся, мне страшно», — шепчет одна из юных зрительниц своей матери.

Провокационное название выдуманной книги, выросшее из общеупотребительного выражения «Можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки — никогда», намекает, что это не просто автобиография, а модное нынче литературное руководство. И Алька (Марина Земцовская), презентующая его, входит в спектакль, как какой-нибудь Томми Роббинс, как коуч или тренер по личностному росту, коих сегодня множество. 

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Под аплодисменты, с раскинутыми руками, готовая обнять весь зал, в тёмных очках и платке, как голливудская звезда, появляется она. Так библейский сюжет о возвращении блудного сына (в данном случае — дочери) маскируется под поп-культурную история о «чёсе» селебрити по провинции.

— Мы не знаем, что произошло с ней в городе, — комментирует Филипп Шкаев. — Мы судим только по её рассказам. А насколько она объективна — это отдельный вопрос. И я не хочу давать на него ответ: зрители должны для себя решить сами. Естественно, есть какая-то боль. И на этой репетиции презентации она проявляется, когда она остаётся наедине сама с собой. Момент не подходящий, но вдруг в этом пустом зале рождается какая-то рефлексия. На старом месте всё прорывается. Мне кажется, в этом спектакле практически нет недосказанностей: всё достаточно прозрачно сказано.
Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Режиссёр выправляет сюжет повести под своё решение, и оригинал не оказывает сопротивления: герои Абрамова становятся участниками презентации книги, а аутентичный текст приправляется кивками движению #MeToo и противоречивыми шутками про феминисток. Уборщик (Кирилл Ратенков), моющий пол под «Лунный свет» Дебюсси, взасос целующий портрет с обложки книги, вбирает черты старых алькиных поклонников: что начальника Аркадия Семёновича, что тракториста Пеки Каменного, что запившего Сергея — «лесной полузабытой любви».

Школьная подруга, доярка Лида Вахромеева (Анастасия Хуртай), счастливому замужеству которой Алька невольно завидует, превращается в хваткую пиарщицу, отрабатывающую с Амосовой реакцию на самые больные вопросы от читателей: «А как там Владислав Сергеевич?», — например. 

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Так вся родная земля призывает Алевтину к ответу и разоблачает её как мошенницу, сапожницу без сапог: учит, как деревню из девушки выводить, а в ней самой деревня верх над всем так и берёт. Разоблачение начинается с эффектной, говорящей детали: под очками кинодивы — синяк в пол-лица, который Алька скрывает, будто пережившая домашнее насилие. Хочет показать себя во всём блеске, по высшему разряду, но раненую душу не скрывает никакая штукатурка. Марина Земцовская играет свою героиню как бы в отрицании травмы. В её браваде успешной self made woman, «горожахи»: «Чем не артистка?», — чувствуется горькая ирония.

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Дома потерянную дочь Пелагеи настигают призраки прошлого — их образы как раз-таки воплощены в согбенных, хрупких на вид, будто способных рассыпаться от времени, фигурах старух. И самый страшный из них — мать, перед которой больше всего виновата, с которой не успела попрощаться. «За маму, за маму, за маму!», — жёстко приговаривает Лида, запихивая Альке в рот ломти хлеба. И хлеб — святыня в народе, — который та уже не в силах прожевать, падает на пол.

Суеверный ужас блудной дочери, до которой сквозь время и пространство доносится материнское обвинение: «Зверь бездушный! Мало тебе смерти отца, дак ты и матерь хочешь в могилу свести», — режиссёр транслирует практически через хоррор-эстетику. Поначалу и непонятно, откуда доносится голос Яны Пановой. А когда видишь — глазам не веришь, и тоже, как Алька, сжимаешься от страха и стыда. От этого голоса матери, умирающей в пустом доме (это из «Пелагеи»), героиня Марины Земцовской спешит спрятаться за стёклами тёмных очков.

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Повесть Фёдора Абрамова становится для Филиппа Шкаева материалом не только для игры в дочки-матери, но и для разговора об умирании деревни. Этот вопрос был актуален уже в начале 1970-х, когда Абрамов писал «Альку», а сегодня и подавно — звучит не как грозное предупреждение, а как мрачная констатация факта. Образ умирающей деревни в спектакле воплощает Лида Вахромеева Анастасии Хуртай, переодевшаяся в китчевый псевдонародный сарафан.

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Замеченный ещё Абрамовым процесс спаивания деревни молодой режиссёр показывает в лобовой атаке — в образе молодой беременной женщины, пьющей водку, чтобы будущий сын мужиком рос и привыкал. В припадке какого-то ожесточённого кликушества, Лида, девушка-деревня, заматывает себе лицо полиэтиленом. Режиссёр словно заглядывает в обозримое будущее, изображая с её помощью, как северная деревня задыхается под московским мусором.

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

А Лидкиного мужа Митю Филипп Шкаев из плотника лихо превращает в «голубого берета»: забавно, что этот маскулинный типаж настоящего мужика режиссёр и преподаватель Архангельского колледжа культуры и искусства Дмитрий Тарасов играет очень нежно — ВДВ-шник у него пародийно сентиментален.

В повести Лидка тревожится, что у неё не девочка, а мальчик будет — боится войны, не хочет рожать пушечное мясо. Эту деталь режиссёр иронично выворачивает наизнанку: его героиня боится, что будет девочка. С девочками вот, какие хлопоты бывают, к тому же теперешние обыватели войны уже не боятся. Такой, как Митя Дмитрия Тарасова, наверное, клеет наклейку «Можем повторить!» и «На Берлин!» на бампер машины. И покупая будущему сыну ползунки в стиле милитари, идёт дальше родителей, наряжающих своих малышей в гимнастёрки.

Фото Екатерины Чащиной.Фото Екатерины Чащиной.

Обещанной презентации книги не суждено состоятся: всё пойдёт не по алькиному плану. Она рвёт страницы — кого она хочет обмануть? Она убегает обратно. Для деревенских стюардесса — всё равно, что космонавт. А зарубежные страны — всё равно, что Марс. Она улетает. И не обещает вернуться.

Нашли ошибку? Выделите текст, нажмите ctrl+enter и отправьте ее нам.