Общество
Духовная революция: Архангельский молодёжный театр превратился в конспиративную квартиру, где встретились вчера и сегодня
1/27

Духовная революция: Архангельский молодёжный театр превратился в конспиративную квартиру, где встретились вчера и сегодня

Мария АТРОЩЕНКО
Петербургский независимый «Театро ди Капуа» дважды сыграл спектакль «Жизнь за царя» на «Европейской весне» в Архангельске. Зрители стали соучастниками преступно талантливого заговора о духовном преображении.

Окна каминного зала театрального особняка на Логинова наглухо задрапировали чёрной тканью — революция не любит яркого света: только красный. С траурного полога на зрителей с чёрно-белых фотографий — реальных архивных снимков и стилизиованных портретов артистов, своеобразных магшотов, — смотрели народовольцы.

В этом преображённом запретной энергетикой соучастия публику встретил худрук Молодёжного театра и президент фестиваля Виктор Панов.

— Меня не интересуют академические театры, — заявил маэстро, — Конечно, Лев Додин — это гений, но вчера. А есть сегодняшние режиссёры, режиссёры будущего, и они у нас на «Европейской весне». Сегодня — «Жизнь за царя» Джулиано ди Капуа — он итальянец, а погружается в документы российской истории! И этот спектакль абсолютно заслуженно получил три главные театральные премии — «Прорыв», «Золотой софит» и «Золотая маска». А дальше — «Река Потудань» по Платонову. И закончится фестиваль с французским шармом — спектаклем «Мой милый кролик, моя трепетная лань». Придите, посмотрите, чтобы немножечко кайфануть с французами, с ними всегда весело.
Виктор Панов.Виктор Панов.

В пространство спектакля, основанного на письмах, воспоминаниях и судебных речах членов исполкома партии «Народная воля», зрителей ввёл кроткий длиннобородый старец (Андрей Жуков), существующий в нескольких ипостасях на границе истории, театра и реальности. Между прочим, Жуков совмещает искусство со спасением людей: работает в больнице по двум специальностям — невролога и анестезиолога.

Андрей Жуков, он же граф Толстой, он же Фёдор Михайлович.Андрей Жуков, он же граф Толстой, он же Фёдор Михайлович.

Иконописный проводник, похожий одновременно на двух классиков русской литературы, прочёл два письма Льва Толстого, написанных с разницей в 25 лет двум императорам — Александру III в 1881-м с просьбой ответить добром на зло, простить убийц его отца, и Николаю II — с воззванием «встать во главе движения к добру». 

А затем перевернул простой канцелярский бейдж и сменил образ: стал своеобразным литературным антиподом Толстого — Фёдором Достоевским. Кстати, писатель был в своё время даже соседом одного из народовольцев — Баранникова. И прологом к постановке стал отрывок из его «Дневника писателя» — о не донесении о готовящемся преступлении. Многоликий проводник показал публике лабораторию, где революционеры делали динамит и проявляли фотографии.

— В то время фотография распространилась по всей России, и фотографические мастерские на Невском росли, как грибы, — рассказал проводник. — И наши герои очень любили фотографироваться. Фотография — это ведь тоже оружие, особенно сейчас, и посильнее динамита: снимок, размещённый в Интернете, даёт взрыв побольше, чем бомба. Фёдор Михайлович, кстати, тоже очень любил фотографироваться.

Под его руководством зрители с трепетом приложили руки к ликам истории и оставили на них свои отпечатки. Позитив и негатив, чёрное и белое — священнодейственный процесс проявки фотографий стал метафорой осознания и переживания исторических событий, когда герои и злодеи меняются местами в зависимости от политической конъюнктуры. Негромкий голос, сосредоточенный действия проводника и таинственная атмосфера этого почти ритуала, когда хотелось говорить только шёпотом, заставляли зрителей чувствовать себя соучастниками.

За пять лет жизни спектакля «Театро ди Капуа» поменял множество площадок, как и народовольцы — места своей дислокации: его играли в подвалах и на чердаках, парадных лестницах и квартирах. На этот раз конспиративную квартиру в канун Нового 1880-го года, который некоторые народники праздновали, как последний, развернули в зрительном зале особняка на Логинова. 

Александр Кошкидько.Александр Кошкидько.

Живая высокая ёлка устремилась к самому потолку, Толстой-Достоевский тихонечко сел в уголок, уткнувшись в ноутбук, а артисты с особенной щепетильности попросили отключить телефоны: казалось, что рингтон может разрушить хрупкую звенящую тишину, в которой слышно было, как тикают часы, словно жандармы — разогнать сходку членов тайного общества.

За столом — те же, что и в «Слове и деле» — юркий смоляной с чарующим баритоном Игорь Устинович, великан под два метра ростом Александр Кошкидько, волоокая Илона Маркарова с короной медных кудрей, — а ещё пластичный лицом и телом, существующий в спектакле на грани безумия Павел Михайлов. Этот актёрский ансамбль получил номинации и призы ведущих театральных премий России. 

У каждого — по нескольку персонажей: Степан Халтурин, Вера Засулич, Лев Дейч, Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Макар Тетёрка, Софья Перовская, Вера Фигнер, Геся Гельфман. Некоторые звучат полу-инкогнито, в хоре, некоторые высвечиваются грандиозными сольными партиями: как цыганская, страстная Вера Засулич, поющая романс о том, «что нельзя генералу надругаться над простым человеком!», — некоторые — исповедально, иссушенно-горько, как Вера Фигнер, некоторые — с трагедийной скрупулёзной документальной точностью, как несчастная Геся Гельфман, умершая от осложнений после тюремных родов. 

Новогоднее чаепитие происходит вне времени, одновременно в прошлом и будущем: воспоминания о хождениях в народ, первых актах индивидуального террора наслаиваются на судебные речи и письма к родным из Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Режиссёр Джулиано ди Капуа наделяет своих персонажей революционеров сверхъестественной интуицией. 

Читая письмо революционерки к матери: «Моя участь вовсе не такая плачевная…», — Илона Маркарова нарезает чёрный хлеб и накрывает кусочками простые гранёные стаканы — для себя и для товарищей. 

Александр Кошкидько накрывается стулом, пряча лицо за его спинкой, как за решёткой. Здесь каждый прозрел и принял свою судьбу. Кто-то из них умрёт в возрасте чуть за 20, а кто-то будет жить, как Вера Фигнер, и осознает свои ошибки, поверит в необходимость «воспитательной работы над собой», духовной, прежде всего, революции.

— У нас не было никакого желания оправдать террористическую деятельность наших героев, оправдать убийство невозможно, — рассказала автор идеи спектакля Илона Маркарова, — но нам был важен путь, который они прошли — они ходили в народ, осваивали прикладные профессии, жили в нечеловеческих условиях. Например, Вера Фигнер одной из первых русских женщин получила медицинское образование в Швейцарии, и могла совершенно спокойно там остаться, лечить богатых людей и не знать никаких бед. Но она приехала в деревню и работала как фельдшерица — не ради денег, не ради славы. Да, в результате они пришли к террору, и ничего хорошего из этого не вышло. Один царь сменился другим, наступила тёмная реакция. И в преклонном возрасте Вера Николаевна признала свою ошибку: их действия привели к тому, что те, кто пришёл на смену, стали ещё большими зверьми.
Игорь Устинович.Игорь Устинович.

Эмоциональная тональность откровений жесточайше колеблется от трагедии к почти фарсу: то зажигают церковные свечки на ёлке — они догорают к финалу, — то надевают мексиканские сомбреро или фальшивую белую бороду Деда Мороза и кокошник Снегурочки, говоря о политической борьбе с белочкой и макакой.

Павел Михайлов.Павел Михайлов.

Актёры то полностью сращиваются со своими героями, демонстрируя принятие, то отдаляются, взирая на них с расстояния вытянутой руки и позволяя себе ироничные интонации. Они существуют то с подчёркнутой пассионарной страстностью, то истерически, то устало, то жадно, то растягивая слова на манер Бродского, как псалмы, то рубят с плеча, то говорят, как вмиг протрезвевшие, но всё ещё слегка хмельные.

В финале зрители, чувствуя себя присяжными-заседателями, замирают в ожидании последнего слова Веры Фигнер. Этим напряжённым ожиданием — вечной невозможностью получить ответы на тревожащие вопросы прошлого — и заканчивается спектакль. Примечательно, что отрывки этого последнего слова таки прозвучали, но Джулиано ди Капуа предпочёл взять паузу, закончить спектакль этой звенящей тишиной и чувством недосказанности. На фестивале опять свершилась какая-то химия: удивительным образом совпали место, время и, главное, зрители: Архангельск, протестный апрель и люди, чувство ответственности, сопричастности и собственного достоинства у которых сегодня как никогда обострено.

Нашли ошибку? Выделите текст, нажмите ctrl+enter и отправьте ее нам.